Его слово по настоящему сотрясало континенты и находилось в центре глобальных политических процессов, меняя их ход на тектоническом уровне. Солженицын создал идеологическую и политическую программу, которая с его кончиной становится не менее, а более актуальной.
Сегодня России, входит в политическую эпоху, определяемую именно мыслью и словом Солженицына. Политическим фактом становится подлинный Солженицын собранный из его подлинных текстов – романов и рассказов, статей, речей и интервью.
Одни формулы писателя стали официальной частью государственной политики, как «сбережение народа».
Другие являются политическим фактом, как реализация его призыва к учреждению в России национального-авторитаризма вместо слепого копирования западных многопартийных демократий.
Третьи, как его стремление к развитию земств, «демократии малых пространств» ещё ждут своего часа.
Пришло время солженицынских тезисов, общественное и политическое сознания народа происходит прямо на наших глазах. Много лет Александр Исаевич указывал на то, что страшнейшим и пагубнейшим событием русской истории были церковные реформы.
Не было ничего нелепей, чем борьба против вернейшей православию и трудолюбивейшей части народа. Сегодня мы видим и в государстве и в Церкви осознание необходимости исцелить ту старую рану.
Сейчвс Россия живет в реальности, где обозначенные писателем ориентиры для нас особенно важны.
Одной из тревог Солженицына была судьба единства России, несправедливость того типа федеративного устройства, который угрожает «парадом суверенитетов», нелепость договоров центра и республик, недопустимость дискриминации русского языка.
Солженицын одним из первых забил тревогу по поводу американского закона «О порабощенных нациях», где Россия называлась «оккупирующей» некие «Идель-Урал» и «Казакию». И вновь мы сегодня ощущаем, как солженицынское наследие становится для нас остроактуальным.
Доминируют не только идеи, но и конкретные исторические оценки писателя. Именно он поднял на щит как государственного деятеля Столыпина. И сегодня Пётр Аркаддьевич стоит в центре русского политического канона.
Солженицын же обратил внимание на фигуру Парвуса в истории нашей революции. И вот уже без подсвечивания вклада этого международного авантюриста не обходится ни один рассказ о русской катастрофе.
Разве что к императору Николаю II наша эпоха оказалась настроена гораздо теплее, чем Солженицын, отношение которого, впрочем, тоже проделало всё более приближавшего его к монархизму эволюцию.
Иногда кажется, что слову Солженицына покоряется даже природа. Провозглашенное им обращение к русскому Северо-Востоку, установка на освоение его трудных пространств, казалось, когда оно впервые было сформулировано, утопичной мечтой.
На слова: «Мы, Россия - северо-восток планеты, и наш океан - Ледовитый», резонно отвечали, что океан потому и Ледовитый, что там лёд, а вечная мерзлота для жизни не приспособлена.
Но сейчас ускоренное очищение Арктики от льда, вызывает международный геополитический ажиотаж, идут разговоры о необходимости интернационализации Севморпути и то что вовремя не был услышан призыв писателя о необходимости освоения Севера может дорого обойтись.
Солженицын в «Гарвардской речи» оповестил Запад о том, что он не одинок на планете, что цивилизации, подсчитываемые западными историками и культурологами – это не просто декоративные элементы, а живые исторические миры, ни одному из которых не может быть навязана западная мерка.
И Россия входит в число этих исторических миров как уникальная цивилизация. Да и сама западная мерка далека от былой высоты христианской цивилизации, подвержена оказалась духовной коррозии.
В центре внимания Солженицына всегда оставался не мир, не абстрактное человечество, а русский народ. Он писатель с пожалуй наиболее обостренным и сознательно выработанным чувством национального из всех, кого прославило перо во второй половине ХХ века.
Его противостояние коммунизму невозможно понять без учета его главного мотива: русский народ не может и не должен быть средством ни для каких утопий и экспериментов, коммунистических ли, прогрессистских ли.
Политические проекты, которые вместо сбережения народа превращают его в расходный материал – для империи, для мировой революции, для торжества индустриализма или космической гонки, были для Солженицына неприемлемы.
Его бескомпромиссный антикоммунизм и готовность сокрушить красную власть любой ценой связан именно с убежденностью в том, что марксистская утопия привела к кровавой растрате народных сил, к прекращению органического развития страны, в духовной и в хозяйственной сфере.
Лейтмотив его книг – не только показать тот урон, который наносит коммунистическая диктатура жизни и душе русского человека, но и открыть силы сопротивления, свободу, таящуюся в этой душе.
Он клеймит отчужденную от традиции и корней интеллигенцию кличкой «образованщина». Он возвращает в актуальный политический лексикон понятие «русофобия».
И формулирует определение этой русофобии – рассмотрение исторической России как отсталой «страны рабов» и утверждение, что советская система является естественным продолжением исторической русской государственности – московской и петербургской, так же базирующихся, якобы, на попрании человека и жестокости.
Солженицын противостоит как словесным кривлияниям ненавидящих «эту страну» плюралистов, так и холодной убежденности западных политологов и политиков в том, что главным врагом Запада является не коммунизм, а как раз русские.
Солженицын выступает с последовательной и развернутой доктриной анти-Просвещения. Возвращение к Богу, добровольное самоограничение человека, память об обязанностях вместо разгула «прав», приоритет внутренней свободы и недопустимость принесения народной жизни в жертву не только ради тоталитарной утопии, но и ради разгула свободы.
Доктрина Солженицына – одна из наиболее последовательных и политически чётких консервативных философий, сформулированных за последние столетия.
Тем более, что дуэль Солженицына с призраками Вольтера и Руссо продолжается и после его смерти, причем счет, по прежнему, в пользу русского писателя.
